5 января 1925 года Булгаков записал в своем дневнике: "Сегодня специально ходил в редакцию "Безбожника". Был с М[ишей] С[тоновым], и он очаровал меня с первых же шагов. - Что, вам стекла не бьют? - спросил он у первой же барышни, сидящей за столом - То есть как это (растерянно). Нет, не бьют (зловеще). - Жаль. - Хотел поцеловать его в его еврейский нос… Тираж, оказывается, 70 000, и весь расходится. В редакции сидит неимоверная сволочь, выходит, приходит; маленькая сцена, какие-то занавесы, декорации… На столе, на сцене, лежит какая-то священная книга, возможно, Библия, над ней склонились какие-то две головы. "Как в синагоге", - сказал М., выходя со мной… Когда я бегло проглядел у себя дома вечером номера "Безбожника", был потрясен. Соль не в кощунстве, хотя оно, конечно, безмерно, если говорить о внешней стороне… Соль в идее: Иисуса Христа изображают в виде негодяя и мошенника, именно его. Нетрудно понять, чья это работа. Этому преступлению нет цены".

На обложке первого номера "Безбожника" было напечатано: "С земными царями разделались, принимаемся за небесных". Передовица Н. И. Бухарина - "На борьбу с международными богами": "Русский пролетариат сшиб, как известно, корону царя. И не только корону, но и голову. Немецкий - свалил корону с Вильгельма, но голова, к сожалению, осталась. Австрийский рабочий добрался до короны, не добрался до головы, но король сам испугался и от испуга умер. Недавно греки сшибли еще одну корону. Словом, на земле на этот счет не приходится сомневаться: рискованное дело носить это украшение. Не совсем так обстоит дело на небе,.. Международные боги... еще очень сильны... Так дальше жить нельзя! Пора добраться и до небесных корон, взять на учет кое-что на небе. Для этого нужно прежде всего начать с выпуска противобожественных прокламаций, с этого начинается великая революция. Правда, у богов есть своя армия и даже, говорят, полиция: архистратиги разные, Георгии Победоносцы и прочие георгиевские кавалеры. В аду у них настоящий военно-полевой суд, охранка и застенок. Но чего же нам-то бояться? Не видали мы, что ли, этаких зверей и у нас на земле? Так вот, товарищи, мы предъявляем наши требования: отмена самодержавия на небесах;... выселение богов из храмов и перевод в подвалы (злостных - в концентрационные лагеря); передача главных богов, как виновников всех несчастий, суду пролетарского ревтрибунала".

В Энциклопедическом словаре братьев Гранат Бухарин поместил свою автобиографию, в которой сообщал, с какого возраста он начал борьбу "с богами":

В 10 лет "я окончательно разделался с религией. Внешне это выразилось в довольно озорной форме: я поспорил с мальчишками, у которых оставалось почтение к святыням, и принес за языком из церкви "тело христово", победоносно выложив оное на стол. Не обошлось и без курьезов. Случайно мне в это время подвернулась знаменитая "лекция об Антихристе" Владимира Соловьева, и одно время я колебался, не антихрист ли я. Так как я из Апокалипсиса знал, что мать антихриста должна быть блудницей, то я допрашивал свою мать - не блудница ли она, что, конечно, повергало ее ввеличайшее смущение".

... В "Мастер и Маргарите" Николай Иванович Бухарин превратился в Николая Ивановича и борова…

А было еще и поэтическое леваческое хамство:

Твердь, твердь за вихры зыбим
Святость хлещем свистящей нагайкой
И хилое тело Христа на дыбе
Вздыбливаем в Чрезвычайке.
Что же, что же, прощай нам, грешным,
Спасай, как на Голгофе разбойника, -
Кровь Твою, кровь бешено
Выплескиваем, как воду из рукомойника.
(А. Мариенгоф).

Похоже, что с Булгаковым произошло то же, что и со многими другими русскими интеллигентами 20-х годов. Русской интеллигенции вообще трудно быть рядом с властью. Комфортнее она чувствует себя в оппозиции. Пока православие было государственной религией, интеллигенция ворчала на Церковь и скликала "буревестников революции". Но когда стаи этих стервятников слетелись и явили свое хамское мурло, когда революционно-атеистическая инквизиция показала, что решимости, напора и требовательности у нее куда как больше, чем у старой церковно-монархической цензуры, тут уже и для интеллигенции настала пора "смены вех".

Показательным было поведение знаменитого физиолога академика Павлова. Он до конца жизни оставался атеистом. Но при советской власти он стал носить царский мундир и креститься, проходя мимо православных храмов…

"Из воспоминаний знаменитого ученика Павлова академика Л. А. Орбели. Когда Павлова избрали председателем Общества русских врачей он первым делом настоял на том, чтобы отменили панихиду в память о С. П. Боткине, с которой начиналось ежегодное заседание:

- Черт его знает, что за манера завелась у нас ни с того ни с сего служить панихиду? Мы ученые и собираемся почтить память ученого, а тут вдруг почему-то панихида.

Пришли, как всегда, не только врачи, но и родные Боткина, привыкшие к обычному ритуалу. Но начались слушания - и никакой панихиды. Родственники ушли разочарованные, и на другой день Павлов каялся:

- Какого я дурака свалял вчера! Как я не подумал! Мне не хотелось нюхать ладан, а я не подумал о том, что чувствуют члены семьи. Ведь они же пришли не доклады наши слушать! Они привыкли, что мы посвящаем заседание памяти Боткина, служим панихиду. Они же верующие люди. Я неверующий, но должен же я считаться с чувствами верующих! Никогда себе этого не прощу! Я это понял, как только увидел лицо вдовы.

И другой случай. Павлова посетил почтенный старик, врач, его товарищ по Медико-Хирургической академии. Сотрудники слышали, что разговор сначала шел мирно, а потом вдруг послышались крики Павлова. Старик ушел, а Павлов объяснил:

- Черт его знает. Всегда приходил, вспоминал приятно студенческие годы, а тут вдруг спрашивает: "Как ты относишься к загробной жизни?" Я говорю: "Как отношусь? Какая загробная жизнь?" - "А все-таки, как ты думаешь - загробная жизнь существует или не существует?" Сначала я ему спокойно объяснял, а потом мне надоело: "Как тебе не стыдно! Ты же врач, а говоришь такие глупости!"

На следующий день Павлов пришел мрачный:

- Что я наделал! Ведь этот доктор ночью покончил с собой! А я, дурак, не учел того, что у него недели три как умерла жена, он искал себе утешения, надеялся встретиться с душой умершей. А я оборвал его... Все-таки нужно же немного думать не только о своих мыслях, но и о других людях.

Храмы же он посещал - в особенности после революции - потому, что внимательно относился к своей религиозной жене. Да и сам, будучи сыном священника, любил иногда послушать церковное пение, так знакомое с детства.

А еще для того, чтобы позлить атеистов-большевиков, которых весьма не любил, и помочь своим авторитетом гонимым верующим, которым, естественно, сочувствовал.

На вопросы анкеты архиепископа Кентерберийского академик Павлов ответил так:

"Верите ли Вы в Бога или нет?" - "Нет, не верю".

"Считаете ли Вы религию совместимой с наукой или нет?" - "Да, считаю".

Когда ученики подступили к нему с вопросом, как же согласуются эти ответы, он объяснил:

- Целый ряд выдающихся ученых были верующими, значит - это совместимо. Факт есть факт и нельзя с ним не считаться".

"Павлов протестовал против сноса Троицкого собора, отказался от кафедры в Военно-медицинской академии в знак протеста против изгнания из числа студентов детей священников и т.д. В воспоминаниях М. К. Петровой, ближайшей сотрудницы и друга И.П. Павлова приведены такие слова Павлова: "Человеческий ум ищет причину всего происходящего, и когда он доходит до последней причины, это есть Бог. В своем стремлении искать причину всего он доходит до Бога. Но сам я не верю в Бога, я неверующий". Ходил Павлов в церковь "не из религиозных побуждений, а из-за приятных контрастных переживаний. Будучи сыном священника, он еще в детстве любил этот праздник (речь идет о Пасхе). Он объяснял эту любовь особенно радостным ощущением праздничных дней, следующих за Великим Постом". А защищал Павлов верующих и церковь из вполне понятных соображений о справедливости и свободе совести, протестуя против большевистского варварства".

"В своем последнем слове у могилы мужа Серафима Васильевна говорила, что он был неверующим, и вся его работа была направлена на отрицание религии. Имеющиеся в многочисленных архивах документы, высказывания самого Ивана Петровича и друзей, близко знавших Павлова, вроде бы свидетельствуют: мэтр не верил в Бога. Вот что по этому поводу в 1923 году сказал сам Иван Петрович в беседе с будущим академиком Е. М. Крепсом. "Почему многие думают, что я верующий человек, верующий в смысле религиозном? Потому, что я выступаю против гонения на религию. Я считаю, что нельзя отнимать веру в Бога, не заменив ее другой верой. Большевику не нужно веры в Бога, у него есть другая вера - коммунизм... Другую веру приносят людям просвещение, образование, вера в Бога сама становится ненужной". В письме в Совнарком он писал: "По моему глубокому убеждению, гонение нашим правительством религии и покровительство воинствующему атеизму есть большая и вредная последствиями государственная ошибка... Религия есть важнейший охранительный инстинкт, образовавшийся, когда животные превратились в человека, сознающего себя и окружающие существа, и имеющая огромное жизненное значение"".

Хамская безбожная официальная пропаганда претила и другому "поповичу" - Михаилу Булгакову. Л. Е. Белозерская вспоминает, что в конце 20-х годов среди друзей Булгакова был художник-карикатурист М. Черемных. Однако, по ее свидетельству, "отношение Булгакова к Черемныху было двойственное: он совершенно не разделял увлечения художника антирелигиозной пропагандой (считал это примитивом) и очень симпатизировал ему лично".

Шок от знакомства с журналом "Безбожник" по мнению некоторых исследователей "Мастера и Маргариты", сказался и в выборе фамилии сатанинского служки - Коровьева. Именно тот номер "Безбожника", что вышел в январе 1925 года (то есть в месяц посещения Булгаковым редакции этого журнала), назывался: "Безбожник. Коровий". Редакция так поясняла столь странное название: "Журнал наш - журнал крестьянский... Поэтому пишем мы и о здоровье коровьем, и о том, как знахари и попы людей морочат и скот губят".

Как известно, булгаковский Коровьев "однажды неудачно пошутил". Но если его шутка имела столь многовековые, вечные последствия, то она касалась религии. Ближайший литературный аналог - Сансон Карраско. В булгаковской инсценировке племянница Дон Кихота просит своего возлюбленного (Карраско) вернуть дядю домой. Для этого Карраско переодевается "рыцарем Белой Луны", вызывает Дон Кихота на поединок и ставит условие: проигравший возвращается домой и более не мнит себя рыцарем.

Дон Кихот терпит поражение, он клянется "никуда больше не выезжать и подвигов не совершать...", возвращается домой, пробует жить "как все" и умирает от тоски… "Ах, Санчо, Санчо! Повреждения, которые нанесла мне его сталь, незначительны. Также и душу мою своими ударами он не изуродовал. Я боюсь, не вылечил ли он мне мою душу, а вылечив, вынул ее, но другой не вложил. Смотри, солнце срезано наполовину, земля поднимается все выше и выше и пожирает его. На пленного надвигается земля! Она поглотит меня, Санчо!".

Но еще когда в ходе боя Дон Кихот получает ранение в руку, герцог говорит Карраско: "шутка зашла слишком далеко".

Вот и шутки советских безбожников, по мнению Булгакова, заходили слишком далеко. Нельзя разрушать чужую веру - даже если ты с ней не согласен. Особенно в случае, когда взамен ты ничего для души предложить не можешь. Нельзя красть мечту о Небе: в этом случае душу "пожирает земля". Мрак и печаль настигают таких шутников… Коровьев теперь "темно-фиолетовый рыцарь с мрачнейшим и никогда не улыбающимся лицом".

Булгакову хотелось осадить наглый натиск "коровьего безбожия". И это свое слово, предупреждение, он хотел увидеть дошедшим до людей, опубликованным. Как вступить в гласную полемику с атеистической цензурой?

Не нравилась советская жизнь Булгакову. Он вообще не мог описывать ее не-фельетонно. Но одно дело высмеивать очереди, коммунальные склоки, бюрократию и прочую бытовуху. И совсем другое дело - бросать вызов официальной идеологии.

Однако, в риторике и логике есть такой полемический прием как reductio ad absurdum. Используя его, я становлюсь на точку зрения моего оппонента, как бы соглашаюсь с ним, но затем из этого тезиса логически необходимо и очевидно разворачиваю такие следствия, что для всех, включая моего оппонента, становятся очевидными как абсурдность полученных выводов, так и их логически необходимая и неизбежная связь с исходным допущением.

Вот и Булгаков в "пилатовских главах" вроде бы соглашается с базовыми тезисами атеизма. Иисус не есть Христос, Он не Сын Божий и не Бог. Он не творил чудес, не обладал даром пророчества, не воскресал и не спасал души людей. Учение Иисуса совершенно абстрактно, неприложимо к жизни. Да и в чем оно состояло - совсем не ясно, ибо Евангелия исторически недостоверны. Во всяком случае "добренький Иисусик" ничего не понимал в классовой борьбе, и его мораль никак не может помочь делу борьбы за коммунизм. В общем, если Христос и победил, то лишь потому, что проиграл Спартак (так звучал рекламный слоган советского атеизма).

На Патриарших прудах Берлиоз и Иван Бездомный беседуют о том, как доходчивее разуверить читателей во Христе. Берлиоз не просто глава столичных литераторов. Это в итоговом варианте романа он редактор безымянного "художественного журнала". В ранних же редакциях Булгаков более понятен и конкретен: журнал, редактируемый Берлиозом, называется "Богоборец". В мае 1929 года предполагалось, что Воланд не верит в искренность атеизма Берлиоза: "Начальник атеист, ну, и понятно, все равняются по заведывающему, чтобы не остаться без куска хлеба". "Эти слова задели Берлиоза. Презрительная улыбка тронула его губы, в глазах появилась надменность. - Во-первых, у меня нет никакого заведывающего".

Более того, в черновике "романа о дьяволе" Берлиоз предлагает Воланду напечатать в своем атеистическом журнале главы из его "евангелия". На это предложение Воланд отвечает: "сотрудничать у вас я счел бы счастьем" (симпатия была взаимной: Берлиозу иностранец "очень понравился").

Иван Бездомный - антирелигиозный поэт. В своей поэме он столь злобно "очерчивает Иисуса", что Он получается у него "совершенно живой".

Но вот первая попытка Булгакова написать тот роман, что известен нам под именем "Мастера и Маргариты".

В рукописи 1928 года Берлиоз (тогда он еще звался Владимир Миронович) растолковывает Ивану (тогда еще по фамилии Попов), какую именно стихотворную подпись должен он сочинить к уже готовому рисунку в журнале "Богоборец" - к карикатуре, где Христос заедино с капиталистами.

Слушая его, Иванушка рисует прутиком на песке "безнадежный, скорбный лик Христа". Причем это именно карикатура: на Христа Иван надевает пенсне. В эту минуту и появляется Воланд с вопросом - "Если я правильно понял, вы не изволите верить в Бога". "Не изволим, - ответил Иванушка".

Затем следовал разговор о пяти доказательствах бытия Бога (без упоминания о Канте)… И вот взгляд незнакомца падает на рисунок Иванушки: "Ба! Кого я вижу! Ведь это Иисус! И исполнение довольно удачное" (позднее он похвалит и литературную карикатуру на Христа, выполненную Мастером).

Иван делает попытку стереть рисунок, но Воланд останавливает его, предостерегая - "А если Он разгневается на вас? Или вы не верите, что он разгневается?". Рисунок временно остается на песке. (А Воланд рассказывает, как он искушал Иисуса, уговаривая его прыгнуть вниз с крыла храма).

Во второй главе (она носила название "Евангелие Воланда", затем - "Евангелие от Воланда", "Евангелие от дьявола") Воланд рассказывает свою версию суда над Христом.

А в третьей главе - "Доказательство инженера" - теперь уже Воланд провоцирует Ивана не то что стереть, а наступить на лик Христа и тем самым доказать свое неверие. Иван поначалу отказывается, но Воланд подзуживает его, обзывая "врун свинячий" и "интеллигентом". Последнего оскорбления Иван стерпеть не смог - и растоптал лик Христа. "Христос разлетелся по ветру серой пылью… И был час шестой". В Евангелии именно тогда тьма распростерлась над Городом…

В более поздних черновиках (1929-1931 гг.) этот эпизод звучит так:

- А вы, почтеннейший Иван Николаевич, - сказал снова инженер, - здорово верите в Христа. - Тон его стал суров, акцент уменьшился.

- Началась белая магия, - пробормотал Иванушка.

- Необходимо быть последовательным, - отозвался на это консультант. - Будьте добры, - он говорил вкрадчиво, - наступите ногой на этот портрет. - Он указал острым пальцем на изображение Христа на песке.

- Просто странно, - сказал бледный Берлиоз.

- Да не желаю я! - взбунтовался Иванушка.

- Боитесь, - коротко сказал Воланд.

- И не думаю!

- Боитесь!

Иванушка, теряясь, посмотрел на своего патрона и приятеля. Тот поддержал Иванушку:

- Помилуйте, доктор! Ни в какого Христа он не верит, но ведь это же детски нелепо - доказывать свое неверие таким способом!

- Ну, тогда вот что! - сурово сказал инженер и сдвинул брови. - Позвольте вам заявить, гражданин Бездомный, что вы - врун свинячий! Да, да! Да нечего на меня зенки таращить!

Тон инженера был так внезапно нагл, так странен, что у обоих приятелей на время отвалился язык. Иванушка вытаращил глаза, По теории нужно бы было сейчас же дать в ухо собеседнику, но русский человек не только нагловат, но и трусоват.

- Да, да, да, нечего пялить, - продолжал Воланд, - и трепаться, братишка, нечего было, - закричал он сердито, переходя абсолютно непонятным образом с немецкого на акцент черноморский, - трепло ты, братишка. Тоже богоборец, антибожник. Как же ты мужикам будешь проповедовать?! Мужик любит пропаганду резкую - раз, и в два счета чтобы! Какой ты пропагандист! Интеллигент! У, глаза бы мои не смотрели!

Все что угодно мог вынести Иванушка, за исключением последнего. Ярость заиграла на его лице.

- Я интеллигент?! - Обеими руками он трахнул себя в грудь. - Я - интеллигент, - захрипел он с таким видом, словно Воланд обозвал его, по меньшей мере, сукиным сыном. - Taк смотри же!! - Иванушка метнулся к изображению.

- Стойте!! - громовым голосом воскликнул консультант. - Стойте!

Иванушка застыл на месте.

- После моего евангелия, после того, что я рассказал об Иешуа, вы, Владимир Миронович, неужто вы не остановите юного безумца?! А вы, - и инженер обратился к небу, - вы слышали, что я честно рассказал?! Да! - И острый палец инженера вонзился в небо. - Остановите его! Остановите! Вы - старший!

- Это так глупо все! - в свою очередь закричал Берлиоз. - Что у меня уже в голове мутится! Ни поощрять его, ни останавливать я, конечно, не стану!

И Иванушкин сапог вновь взвился, послышался топот, и Христос разлетелся по ветру серой пылью.

- Вот! - вскричал Иванушка злобно.

- Ах! - кокетливо прикрыв глаза ладонью, воскликнул Воланд, а затем, сделавшись необыкновенно деловитым, успокоение добавил: - Ну, вот, все в порядке, и дочь ночи Мойра допряла свою нить".

После этого Воланд уже может задать свой главный вопрос: "А дьявола тоже нет?"..

Напоминая об этом эпизоде в истории текста романа, В Лепахин справедливо комментирует: "Иван, не задумываясь о смысле своего действия, хочет стереть "карикатуру" на Христа. Воланд же, остановив его, затем предлагает совершить то же самое, но как сознательный акт осквернения образа Христова, как отречение от Него".

В окончательной редакции мы увидим, что Воланд (Азазелло) приветствует сожжение романа о Иешуа призраком Мастера. На пути к той вечности, в которую Воланд ведет Мастера (покой без света), любой образ Христа (даже карикатурный) должен быть попран.

И все же полемика Берлиоза и Бездомного - отражение той полемики в рамках советского атеизма, которая прошла через всю его историю. Одни богоборцы удовлетворялись тем, что низводили Христа с Неба на землю и говорили о нем как об обычном человеке. Другим хотелось смести Христа даже с лица земли и вычеркнуть Его вообще из истории. Они видели в Иисусе лишь литературно-мифологический персонаж и отрицали какую бы то ни было его историчность.

"Пролам" легче было просто отмахнуться от веры во Христа: "выдумки и вранье!".

Для них писал Демьян Бедный (в журнале "Безбожник"):

Точное суждение о Новом завете:
Иисуса Христа никогда не было на свете.
Так что некому было умирать и воскресать,
Не о ком было Евангелия писать.

[ Вернуться в раздел Мастер и Маргарита: за Христа или против? | Вернуться в главный раздел ]